Рубрикатор:
Литература. Литературоведение
Научная публикация

Фауст в России

В начале июня 1831 года Иоганн Вольфганг Гёте (Johann Wolfgang von Goethe) заколол в папку, переплёл и запечатал своей печатью с утренней звездой, как это он делал всегда по окончании работы, последние страницы второй части трагедии "Фауст" ("Faust"). Задуманная за 60 лет до этого и завершенная за девять месяцев до смерти автора, трагедия вот уже 180 лет живёт своей собственной, в том числе и "русской" жизнью.

Весной 1826 года на большом приёме в доме Гёте появились два русских графа (имена их не установлены). Собравшиеся начали задавать гостям из России бестактные, как пишет биограф Гёте, немецкий писатель Эмиль Людвиг (Emil Ludwig, 1881-1948), вопросы относительно крепостного права и политических коллизий на их родине (дело было вскоре после событий на Сенатской площади в Петербурге). Один из русских графов раздражается и отвечает с колкостью: "Да, я согласен с Байроном, что Гёте нигде так плохо не понимают, как в Германии!". А на следующий день на прогулке русский граф, лично знакомый с Джорджем Байроном, рассказал Гете о восхищении, с которым Байрон относится к его творчеству, о борьбе передового русского дворянства с косностью и мракобесием.

- Многие из мыслей, которыми мы сейчас обменялись, будут содержаться во второй части "Фауста", - сказал на прощание Гёте.

И в описании сверкающего образа Эвфориона, сына Фауста и Елены, появляются строки: "Но легкой удачи/Я знать не хочу:/В борьбе, не иначе,/ Утехи ищу!"

 

Рукописи горят...

Счастье и страдания, сопровождавшие трагедию Гёте на российской земле, начались с самых первых её переводов. Начало положил российский немец Эдуард Иванович Губер (Eduard Huber, 1814-1847). Он родился в лютеранской колонии Мессер (ныне - село Усть-Золиха Саратовской области). Отец Йоганн Самуэль Губер с 1807 года справлял пасторскую службу в этом поселении. Ещё мальчишкой Эдуард начал писать стихи на немецком, латинском и, позднее, на русском языках. Он получил высшее образование в Петербургском институте корпуса инженеров путей сообщения. Стихи печатались потом во многих литературных журналах, а в 1845 году на собственные средства он выпустил первую книгу.

Молодой поэт дружил со многими известными литераторами, его поддерживал Александр Пушкин, Василий Жуковский, Николай Греч, Владимир Сологуб, Николай Полевой и другие. Свой перевод первой части "Фауста" он представил в 1835 году, Однако российская цензура запретила публикацию. Расстроенный неудачей, Эдуард Губер уничтожил свою работу. Но Александр Пушкин убедил его вновь взяться за перевод.  И не только убедил, но даже редактировал отдельные его места. Переведенная Губером первая часть "Фауста" была опубликована в 1838 году. Хорошо встреченная критиками, она впоследствии переиздавалась неоднократно. А в 1902 году  вышла с прекрасными иллюстрациями немецкого художника Франца Зимма (Franz Xaver Simm) в 1853 году в Вене и в 1918 году в Мюнхене.

 

Полвека спустя

Перечислять всех, кто вслед за Эдуардом Губером брался за перевод отдельных мест или "Фауста" в целом - занятие пустое: легко можно кого-либо пропустить в таком длинном списке. И если сравнивать их переводы, то разве что по точности отражения мыслей автора в отдельных знаменитых фразах. Вот, например, как переданы знаменитые слова доктора Фауста "Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust" (часть 1, сцена 2 "У городских ворот") у поэта пушкинской поры Дмитрия Владимировича Веневитинова (1805-1827):

Но две души живут в груди моей,

Всегда враждуя меж собою...

и у  профессора Холодковского Николая Александровича (1858-1921), автора трудов по различным разделам зоологии и энтомологии:

Ах, две души живут в больной груди моей,

Друг другу чуждые, - и жаждут разделенья!

Из них одной мила земля -

И здесь ей любо, в этом мире,

Другой- небесные поля,

Где тени предков там, в эфире.

Не зря же он перевёл и поэму Эразма Дарвина "Храм Природы"!

Судьбе было угодно, чтобы шедевры перевода "Фауста" стали плодом таланта, во-первых, российских инородцев и, во-вторых, чтобы они рождались в самые сложные периоды жизни этих людей. Оба эти обстоятельства относятся к Афанасию Афанасьевичу Фету. Его родители -  богатый помещик А. Шеншин и Каролина Шарлотта Фет, приехавшая из Германии -  не состояли в законном браке. Когда мальччику было 14 лет, обнаружилась юридическая незаконность присвоения русской фамилии. Это лишало его привилегий на потомственное дворянское звание. Отныне он стал Афанасием Фетом -  безвестным иностранцем сомнительного происхождения. Вернуть утраченное положение стало навязчивой идеей, определившей весь его жизненный путь. Многочисленные сборники стихов принесли ему славу лирического поэта, но никак не влияли на изменение социального положения. Он купил поместье и занялся сельским хозяйством, лишь иногда возвращаясь к любимому занятию.

В 1882 А.А.Фет выполнил перевод первой части "Фауста" - и в 1886 году стал членом Петербургской Академии наук;  в 1888 году перевёл вторую часть трагедии - и ему вернули фамилию Шеншин и присвоили придворное звание камергера. И всё же переводчиком "Фауста" считается не Шеншин, а Фет!

 

Три совпадения

Спустя 100 лет после того, как Гёте закончил свой самый грандиозный труд, а точнее 13 декабря 1931 года, в Кремле встретились его биограф, уже упоминавшийся Эмиль Людвиг, и Иосиф Сталин. Как всегда, договоренность об интервью была достигнута заранее. Получив согласие, Эмиль Людвиг решил предварительно встретиться ещё и со Львом Троцким. Тот в это время находился в Турции, на Принцевых островах.

- Сколько у вас последователей в России?" - спросил Людвиг у опального революционера.

- Трудно определить. Мои сторонники разобщены, работают нелегально, в подполье...

- Когда вы рассчитываете снова выступить открыто?

- Когда представится благоприятный случай извне. Может быть, война или новая европейская интервенция, тогда слабость советского правительства явится стимулирующим средством.

Сталин решил, что Троцкий готовит переворот, и обратился с просьбой к Эмилю Людвигу "попридержать" интервью с Троцким. Не желая рисковать встречей со Сталиным, биограф Гете выполнил просьбу кремлевского вождя.

Готовясь к встрече с Людвигом, Сталин на досуге просматривал художественную литературу. И на полях поэмы-сказки Максима Горького "Девушка и смерть" написал известную фразу: "Эта штука сильнее, чем "Фауст" Гёте"... А потом добавил: "Любовь побеждает смерть". Историки точно установили дату этой сталинской ремарки: 11 октября 1931 года.

Но вернемся к историческому интервью, тем более, что это было первое и самое большое интервью, которое Сталин когда-либо давал иностранцу. На намек Эмиля Людвига по поводу сравнения Сталина с историческими личностями, кремлевский вождь ответил сакраментальной фразой: "Исторические параллели всегда рискованны"! Демонический характер личности кремлевского вождя, продавшего душу дьяволу, определил и суть других вопросов немецкого писателя. В последней части интервью речь шла о мистике:

Людвиг: Сейчас я задам вам один вопрос, который может Вас очень удивить.

Сталин: Мы, русские большевики, давно уже перестали удивляться.

Людвиг: Да, и мы в Германии тоже.

Сталин: Да, в Германии скоро перестанут поражаться чему бы то ни было.

Людвиг: Мой вопрос заключается в следующем: Вы неоднократно подвергались угрозам, преследованиям и опасностям. Вы принимали участие в боях. Многие из ваших близких друзей погибли. А Вы их пережили. Как вы это объясняете? И верите ли Вы в судьбу?

Сталин: Нет, не знаю. Большевики, марксисты, не верят в "судьбу". Само понятие судьбы, "Schicksal" -  это предрассудок, нелепость, пережиток мифологии, которая была у древних греков и у которых богиня судьбы контролировали судьбы людей.

Людвиг: Означает ли это, что Вы не погибли по чистой случайности?

Сталин: Есть внутренние и внешние причины, совместное действие которых предопределило то, что я не погиб... Я не верю в мистику. Конечно, были свои причины, которые оставили меня невредимым. Но, скорее всего,  там не было рядом других случайных обстоятельств, других причин, которые могли бы привести к прямо противоположному результату. Так называемая судьба не имеет ничего общего с действительностью.

 

Душа обязана трудиться

"Я из переводческого возраста давно вышел, но обстоятельства в последнее время складывались неблагоприятно", - писал 20 мая 1947 года Борис Пастернак в одном из писем. Подходили к концу денежные ресурсы, и надо было снова браться за переводы. Первая часть "Фауста", 4700 рифмованных строк, были переведены за шесть месяцев, с августа 1947 по февраль 1948 года. "На первом плане стояла задача сделать этот перевод фактом русской литературы, сделать русского Фауста". Так оценивает задачу сын поэта, Евгений Пастернак, в своей книге "Борис Пастернак. Материалы к биографии" (Москва, Советский писатель. 1989). Сам же переводчик считает, что "многое из сильнейшего у Лермонтова, Тютчева, и Блока пошло именно отсюда. Меня удивляет, как могла Брюсова и  Фета (в их переводах Фауста) миновать эта преемственность. Фауст по-русски может удаваться невольно, импульсивно".

В это время в апрельском номере журнала "Октябрь" за 1948 год появилась разгромная статья о том, что творчество Пастернака "нанесло серьёзный ущерб советской поэзии".   Уже отпечатанный тираж "Избранного" Бориса Пастернака не поступил в продажу и был уничтожен. И всё же поэт продолжает, как он сам пишет, "с бешенной торопливостью" работать над переводом первой части "Фауста", чтобы "заработать возможность и право продолжать и, может быть, закончить зимою роман...". Речь идет, конечно, о романе "Доктор Живаго".

9 октября 1949 года КГБ арестовывает Ольгу Ивинскую. Его самого вызывают в Московский комитет госбезопасности. В этой обстановке продолжается работа над переводом "Фауста". Он был опубликован в 1953 году и дал средства для завершения "Доктора Живаго".

 

Собственный Фауст

О том, что пастернаковский Фауст лишь отдаленно напоминает оригинал, говорили и писали многие. Сам Пастернак во время работы над корректурами перевода признавался, что хочет "родить на свет такого Фауста, который был бы мыслим и представим ... в моём собственном нынешнем суждении и ощущении...".

Что имелось в виду, объясняет, например, книга Юрия Юрченко "Фауст: Пастернак против Сталина. Зашифрованная поэма". Юрченко считает перевод Бориса Пастернака собственной драматической поэмой поэта, спрятанной под заглавием "Фауст". Ему представляется, что в  тексте гетевско-пастернаковского "Акта пятого" присутствуют стихи Шаламова из "Колымских тетрадей", а далее  - и того пуще: реакция Пастернака на вывоз победителями произведений искусства из Европейских музеев. Да и вообще, по мнению Юрия Юрченко, это - ответ "строителю адскому", который "достоин без пощады уготованного ада".

С последним, наверное, согласятся многие. Вот только нет возможности спросить у самого  Гёте, что думает он о таком использовании его произведения.